Перейти к содержанию

С возвращением!

Присоединяйся к рыбакам и охотникам!

larosh

Северная проза

Рекомендуемые сообщения

Вы уж Извините , форум вроде как не про это, но отдыхать от рыбок тоже надо.:nm448: Есть среди моих друзей писатели от души , есть и писатели по профессии. Я тут с Вами маленько поделюсь их творчеством, и хорошим и не очень.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

В 01.05.2017 at 07:53, larosh сказал:

поделюсь их творчеством

Ждём...

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты
7 минут назад, блеснюк сказал:

Ждём...

Прогулял неделю, рутина рабочая заела, а тут маленько времени надо.

Исправлюсь:blush:

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

Чуть чуть для затравочка и настройки восприятия.

Лично автора не знаю, просто Игорь Иванович.

 

 

ВЕРТЛЯВАЯ ВОРГА В ЩЕБНЯХ

(рассказ)

Пурга — не пурга.
Если приехал — нашел,
Если не приехал — найдут.

Снегоход, медленно повалившись на правый бок, перекатился по склону. Новенький Linx, специально созданный преодолевать адово зимнее бездорожье. Я соскочил с него чуть раньше, предугадав возможность оверкиля. Кум не покидал капитанский мостик до конца, держась в борьбе за руль. Так и вдавился в снег, взметнув к небу широченную гусеницу. Я незамедлительно заголосил: Серёга ведь уже не такой новый, как снегоход. Из-за возможного недостатка кальция, вымытого долгими годами из костей, он мог неправильно воспринять нынешний кульбит.
Он лежал тихонечко — директор предприятия, в кричащем новизной и фирменностью красном зимнем костюме. Машина остановилась с отломанным ветровым стеклом, бурча незаглохшим двигателем, сделав один, но важный переворот. Местные мужики не заметили нашего конфуза, так неслись впереди. На этом склоне их караван из снегохода и двух волокуш взлетел, будто с палубы авианосца. Из вторых саней вывалилась собака, и на метр в воздух ушло колесо R15 с вытертым протектором, на котором восседал Андрюха. Этот рыжий проныра из местной кочегарки поехал с нами на выгул на чистом воздухе. Вкушать жидкости он не имел более сил. Да и средств. Удержался в полете за родную воздушную твердь и рухнул обратно в корыто. Собака же кубарем катилась за снегоходом на короткой веревочной вязке. Видимо, ей было не привыкать, и, поймав ногами наст, она юрко сиганула на место. Буднично так у них вышло.
Серёга нетвердо встал и потянулся к рулю. Я набрал воздуха, готовясь голосить и далее, как и подобает в таких тяжелых случаях, думая: «Сейчас доберется в коматозе — и все, конец, свалится!». Но он, чуть покряхтев и, поправив волокушу, полез в седло. Зверь!

Перед выездом из поселка, когда Андрюха радостно и честно приволок пятилитровую канистру спирта, кум, угрожая отъездом домой, отказался в нее верить. Из жалости, но бесцеремонно отлил нам мизерную поллитровку, остальное же оставил в гараже. Мы — трое заинтересованных — забéгали под заборами и сараями в поисках пустой бутылки пошире, но она не нашлась. Пригорюнились было, ощущая глупость открытости людской, но, плюнув, бодро прикладывались весь путь к фляжкам-баклажкам-кружкам, уничтожая запасы того, что было привезено мной из большого города.
Вот и думай на перевернутом кумовом месте водителя-снегоходчика: чтобы не пасть низко, с чем надо ехать внутри себя?

Прошлогодняя наша изба, в ста тридцати километрах от жилья, в этот раз стала лишь транзитной. Нам дальше теперь. Здесь первая ночевка с маленькой рыбалкой. С совсем маленькой, потому что не клевало почти. Изба та же — чистая, мы те же — еще не испачкавшиеся. Всё в порядке. Местные бодро заняли лучшие нары, нам же достались подальше от печки и нижние — более холодные. Теплый воздух обычно сверху — так гласит физика. Мы, получается, снизу — так гласят местные.

В первую же ночь я решил все узнать про оленеводство. Абсолютно все. Вовка — наш старший проводник — семнадцать лет пас здесь оленей. Поэтому он должен был за две последние бутылки водки передать мне весь накопленный поколениями опыт. Я спрашивал обо всем и сразу, перебивая сам себя и записывая самое важное в специальную писательскую книжицу. Интересовался порою неожиданно и нудно, но зато часто подливая в чарки. Вовка отвечал на любые вопросы просто, незатейливо. Странички бегло заполнялись мелким неразборчиво-водошным почерком. К середине ночи я уже знал почти всё об оленях и их пастьбе. То, что не легло в голову, записалось навеки в книжицу. Напитки закончились, налобные фонарики погасли просевшими батарейками — всё, пускайте стада оленей, я готов! Пополз на свои холодные нары. Утро.

* * *

Поправить голову посчитал неприличным — отпился растворимым кофе. Открыл конспект укрепиться в глубоком знании. Из всего написанного ранее во всенощном мраке прочитать смог лишь: «Боковой — олень, пристегнутый сбоку». Вот оно как! То, что сбоку пристегнут именно боковой олень, догадаться, конечно же, почти невозможно самому — стоило записать! Остальное совершенно неразборчиво. Закрыл и убрал подальше. Навсегда.

Собрали пожитки, увязались, навели порядок, тронулись дальше на восток. Еще пятьдесят километров — до следующей будки. Они все в тундре одинаковые и появляются неожиданно. Едешь, едешь — все пустота в глазах. Вдруг — раз, за пригорком труба из снега торчит и туалет полузанесенный дощатый расставился. Значит, дома — дошли! Дверь в избу не открыть — занесена снегом изнутри, но вся погрызена до дыры. Росомаха? Так и есть: перетерла все оставленные в прихожей оленьи шкуры, разделив: мездра тонко сгрызена в себя, мех — ровными седыми клоками по полу. Пустыня, торопиться поганице незачем — на всё времени хватает.

Пока мы с кумом выгружались, хорошие нары снова закончились. Проезжая перед этим по льду большой воды, удовины присунули в нее. Так что на большую уху красных рыбьих голов с жирными плавниками да щук несколько уже есть. И она — последняя пластиковая бутылочка из-под боржоми — чистого, неимоверно прекрасного своей окончательностью спирта. Хоть уха не будет испорчена, не пустая пойдет. Хороший вечер! Как верно пасти северных оленей, все менее хочется знать. Пусть сами пока побродят, ягель какой найдут — тот и копытят, спариваясь с удовольствием и без меры. Зато мы играли в карты, принадлежавшие будке, — замурзанные, с отвалившимися углами, разноцветные, из разных колод. На древних костях домино, висевших тут же в мешочке, от старости не было видно беленьких точечек, указывающих их номинал. Поэтому карты.
Удалось заснуть не «дураком». Хотя это как посмотреть с моих нижних-то нар! Андрюхе, переживавшему за оставленную дома канистру напитка, не лежалось. Он безутешно топил печь, которая стала сродни мартеновской. Сырая, вчера напиленная у реки железной крепости тундровая береза плавилась, рыдая и завывая в трубе. Обитатели медленно выползали из спальников, потом из вторых штанов, а затем и из первых. К утру крепко щелкали зубами от холода, так как Андрюха всё же наконец уснул, наевшись досыта щучьих голов.

«Долгая дорога в дюнах» ... Здесь бы это звучало как «вертлявая ворга в щебнях». Петляя, поднялись на каменную гору. Везде из-под снега каменные осыпи. Сердчишко что-то зажало. Тревога далекая в груди завязалась. Подумалось: аптечка-то у меня огромная, а вот от сердчишка и нет ничего. Оно же не болело никогда. Слышу себя: если хоть что-то сейчас не сделаю или поступлю неправильно, то самое важное внутри меня перестанет работать. Работать как раньше — незаметно для меня, но во мне. Будто механизм встанет. Я взял себя в руки, начал не хотеть умирать именно сейчас — и тут понял, как это могут делать люди, говорящие «Сейчас я ухожу». Остановить жизнь добровольно, просто приняв решение. Кричу куму вперед, через его плечо: мол, если упаду на ходу, то это сердце, наверное.

* * *

Ну, а что же еще здесь вот, сверху, во мне может быть? Душа разве? Может, и она. Забеспокоилась что-то, забилась. Слева вижу несколько сейдов саамских родовых. Мхом мелким красноватым затянуты, выложены загадочно. Поземку низовую камни режут, как корабли воду. Снег по сторонам стенами волн уходит. Пошел, хоть и пурга заметает. Думаю, они сердце схватили. Поговорю с ними — может, и душу отпустит. И сжимать не станет. Помолчал с древними камнями, подержался за них, холодных, губами свое пошевелил. Вот и дальше дорога мимо пирамид тех побежала-поехала. Ничего вроде стало — полегче.

Олени могут зимой нарты километров шестьдесят-восемьдесят за день тянуть. Летом — только до двадцати. Снегоход сколько хочешь бежит, пока бензин и силы рулить есть. Вот и катались каждый день в разные стороны. Озёра огромные, что рваные портянки - по всем лощинам заливами узкими да глубокими распластались. Короткими салмами соединяются в одну жизнь. Проскочил сто метров вдоль порожистой протоки — и ты в другом уже озере, а вон там и следующее. Рыбы огромные под нами собрались, как всегда. За руку как схватит, удочка в которой зажата - так хоть за ней под лед, еле держишь! Леска трещит, рыба круги нарезает на коротком поводке, никак в лунку не завести. Вот вода наверх пошла — попала, значится, морда в створ, пошла рыба кверху. Кто там? Широко и туго головой трясет — зубастая щука рябенька; часто и мощно дергает — красномясая кумжа пятнистая. Выходи сюда — мы, собственно, за тобой!

День, хоть один, но выдался теплее других. Не очень дуло — поземка наконец-то улеглась. Куропатки вылезли отовсюду побродить на редких проплешинах прошлогодних ягодников да почек поклевать березовых. Семенили меховыми ножками среди каменьев и кочек — парами и целыми стаями. Издавали свои не поддающиеся описанию звуки, которым нет человеческого слова. Пяток штук попросились к нам в шулюм. Почему в шулюм, не ведаю: его вроде совсем не здесь готовят. Но и тут он же — Вовка — так сказал. У меня на это тюбетейка вязаная для антуража имеется. В каждую тушку заботливо заложены сердечко и вычищенный желудок. Маленькие птички, но шибко вкусные, с жирным темным наваром. Пропиталась вкусом дичины и картошка, да и изба вся тоже. На печке стоит — вытамливается. Странно: грудь большая у куропатки, а ножки тоненькие, хотя ведь больше бегает, чем летает. Завтра съедим варево вместе с этим их парадоксом. Утром.

* * *

Люди севера не умеют ловить рыбу на удочку. А зачем? Сети тогда им для чего? Спрятались от пурги за снегоходом, сани боком от ветра выставили, брезентом прикрылись. Болтают, лески беспорядочно руками дергают. Бесцельно. Андрюха, просясь в тундру, как отрезал: «Что поймаю — мое!».
Так и не поймал ничего, хотя сидел честно и сколько смог. Если им становилось совсем уж скучно, то ложились на лед, в лунку глядели, пытаясь понять, отчего нет клева. Рыба-то хоть проплывает там или нет? Сдаваясь, спрашивали: «Сами-то до будки доберетесь, следы ведь вроде снегоходные видно?» И уезжали. По хозяйству, рыбу почистить, да мало ли что там еще. Ну а мы с Серёгой — до упора. Ехали ведь за этим именно делом.

Самая белая в тундре, собственно, она сама и есть. Снегом своим, летящим каждый день в свою сторону, шипя поземкой. Кажется, что отсюда он никуда не девается — носится с одного края севера на другой, а нового с небес не сыплется. Весна вроде по календарю — зачем снег? Куропатки вон тоже белые, но предательские черненькие головки да пара перьев под хвостом не дают им потеряться в глазах полярной совы. Она-то как раз белая, следом за снегом. Машет куда-то широченными крыльями прямо днем. Видит, значит, всё-таки на свету. Или ей всё равно: здесь врезаться не во что, а бояться некого. А вот песец вовсе не белый. Это на пальто и шубах он кажется таковым, а здесь побежал с нашего путика желтым грязным пятном. Не оглядываясь. Эх, собаку за ним пустить — пусть воротник нашим женкам бы догнала!
– Не догонит, — говорит Андрюха, — у собаки хоть и ноги длиннее, но она на них сидит возле будки месяцами, а этот носится изо дня в день. Тренируется.

* * *

Лаечий кобель Бой, двух с хвостиком лет от роду, неделю жил на улице. И всю предыдущую жизнь — тоже. Но так как я этого не видел, казалось, что он герой, когда всю метельную ночь лежит с подветренной стороны будки, наполовину присыпанный снегом. Роскошного черно-белого окраса, он потом вывалялся в коричневом веществе. Ему было здорово — наверное, не хватало витаминов. 
Впервые Бой понюхал меня в возрасте четырех месяцев, когда возле него, подвижного мехового валенка, валялись обглоданная оленья нога с копытом и кусок растрепанной медвежьей шкуры. Охотник, он учился знать будущую добычу. Нынче же, встретившись уже в третьем путешествии, собака знала, что я ее очень большой друг. Второй после хозяина. Пес постоянно на льду подбегал ко мне поиграть, поваляться, покусаться. Хороший, только зачем мне теперь такой друг, весь вот в этом расчудесном аромате! Но Бой не знал моих мыслей, делился всеми своими радостями, вытираясь честно и открыто о куртку и штаны. Скоро мы все там были равны на льду — благоухали одинаково. Клев рыбы стал по ощущениям получше.

В будке нам жилось, как в коммуне. Каждый что-то нес, кого-то чистил, ощипывал, варил, добывал. Все на равных. Ни господ, ни тебе товарищей. На второй день мы оглядели ногу кума — он дюже хромал после кувырков. Конечность Сергея была плоха, как на плакатах в больнице. Она и раньше мне никогда не нравилась, а тут раздулась жирной подушкой, частями посинела, причем почему-то с разных сторон. Я бегло прикинул «на глазок», по куда рубить, если что, но вслух очень похвалил прогресс восстановления тканей. Сделал йодную сетку — в отсутствие других медикаментов. Все одобрительно загудели: «Йодная сетка, да! Ты врач, Виталич!».

Виталичем я стал почти сразу. Андрюха так меня зачем-то позвал. Я упрямо не откликнулся — он еще позвал, а затем и снова. Мне подумалось: какая разница, ведь понимаю — это меня зовут. И вот повернулся к нему. Кум, спасая имя мое, громко и демонстративно проговорил многократно «Иваныч», но Андрюхе намеков было не понять. Вот Виталич и появился с тех пор. Не жалко! Сути-то это не меняет.

Мимо сейдов проезжать стало легче. Душа нашла здесь место, сердце успокоилось. Сергей называл их «сельди». Не верит, знать, в глубину и мощь тундровых знаков. Ну и ладно. Его снегоход разогнался на одном из озер до ста восьмидесяти с чем-то километров. И это еще с больной ногой! Они очень нравятся друг другу. 

* * *

Сны в тундре есть. Они живут в будках под нарами, никуда не разбегаясь годами. У меня есть один из старого. Он был и в прошлый раз, только сейчас с временными нюансами. Год ведь прошел, и те растения, что в прошлом цвели, сейчас догнивали своими плодами в ящиках в моей деревне под Тихвином. Ключевым моментом этого сна был приезд моей жены Татьяны в деревню с мужем. Меня не смутило, что муж — это не я. Он к тому же должен был уехать наутро, и как бы всё в норме дальше. И много чего еще из прошлого года, до мелочей и тонких штрихов. В положенном месте я опять проснулся. Серёга свои сны не помнит — он так говорит. Но мы-то их очень даже знаем, содрогаясь.
Он, как и в прошлый год, снова завыл в полночь волком на всю избу. Поначалу тихо, потом надежнее. Все напряглись. Местные подумали на меня, я — на них. Подняли головы – Серёга! Тот еще громче завыл и зарычал. Стало тоскливо и зябко под ложечкой. Полярные волки ростом с быка оленя, а весом и того больше. Я постучал кружкой по столу — не помогает. Позвал его по имени.
— Да, Иваныч! У-у-у-у-у-у… Р-р-р… 
О как! Значит, я там — внутри сна! Мужики сказали важное: что выводить оттуда надо аккуратно, чтобы чего не стряхнулось в голове. Тогда я потряс за ногу — за здоровую. Кум поднял голову и улыбнулся. Потом быстро заснул вновь, продолжать видеть незапоминающееся.

А я — нет. Лежу в темноте. Сейды. Бог Куйва. Центральная пустая тундра. Безлесая, голым камнем. Рыбная.

Мужики в полутьме на шкурах. На хороших осенних оленьих шкурах, крепко выскобленных и от этого мягких, не трясущих из себя выпавший сизый с коричневым мех. Им ничего видеть не надо. Их всё - здесь вокруг. Не боясь ночного холода, в желтом свете керосинки в сторону от располированных годами досок нар торчит растоптанная годами нога пастуха. Вовка не знает Куйву. Не произносит его вслух. Тут он более дома, чем дома. Он сам - Куйва и есть. Своей жизнью, местом, назначением. Снежно ли будет, поплывут ли ручьи, полетит ли мошка — ничто не важно. Спички, чайник с кружкой, нож, шкура, сухари и чай. Тогда всё будет хорошо. С ним и с теми, кто с ним.

…Выйдя за дверь по-важному в ту, самую первую ночь постижения главного оленьего дела, я прикрылся спиной от ветра, секущего щеку поземкой из-за угла. Поежился в большой и бесконечной темноте, побыстрее забежав в покойное стоячее полутепло будки.
— Так я тебе все про оленей и расскажу, — пробубнил хмельной Вовка, не зло провожая на холод мою суетливую спину. Почерпнул макарон с тушенкой из хирваса с луком, замахнул очередной глоток из железной кружки, ловко держа ее вечно мерзнущим обрубком указательного пальца, отрубленного топором в далекий день Праздника Севера....


* * *

Спирт, оставленный в гараже, нашел в первый же день отец Вовки. Наше возвращение домик встретил пустой канистрой, мутным запахом перегара и тулупом, валявшимся на шкурах в углу. Отец жил подле канистры всю неделю — безвылазно и честно. Нечленораздельно — на оленьем языке — попросил двести рублей. Я после Вовкиных уроков хорошо говорю на оленьем — со второго раза понял, чтó от меня требуется. Андрюхиному здоровью ничто больше не угрожало — он мог теперь с чистой головой и совестью топить свою мазутную кочегарку, устилая черным слоем гари снег вокруг поселка. Кум положил плохую ногу в машину, а второй порулил домой. Я сидел рядом, провожая глазами горные шапки ловозерских тундр. Молчал, укладывая среди головы полученное. Вовка следующим же утром ушел обратно в тундру: медведи поднялись из спячки — стрелять их пора, а то они за оленей примутся.

Весна идет, хоть и поздняя. Олени, кусками большими и не очень, потянулись из леса к тундре. Их сгоняют к коралям пастухи, выхватывая из стада ездовых быков. Одних — ловким нярталой-арканом, других, подсаженных на хлеб, — большой черной горбушкой. Отшибают рога тем, кто не сбросил их сам, — чтобы не побили друг друга в упряжке. Настраивают езжала, достают отполированные временем длинные и легкие хореи. Штопают малицы. Поправляют и запрягают сани, ставя передовым сильного проверенного пелея. Оживает тундра. Съедает незаходящее солнце зимние, набитые снегоходами ворги, обнажая замшелые россыпи щебней, под приглядом строгих и угрюмых сейдов.

Весна — на север, хоть бы и поздняя. Мы — домой на юг, хоть бы не на долго.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

Вот не удержался и выложил прочитанное....
ОБ АВТОРЕ. Андрей Томилов родился в 1949 году в селе Птичье Курганской области. После окончания Иркутского сельскохозяйственного института получил специальность охотоведа-биолога. Работал на юге Хабаровского края в поселке Гвасюги, затем на Камчатке, в Большерецком госпромхозе в должности охотоведа. В 1980 году вернулся в Иркутскую область, на Крайний Север. Здесь были написаны многие рассказы: «Охотоведы на Сахалине», «Северные истории», «Таймыр», «Турист»... С 2007 года он охотовед в частном охотничьем хозяйстве. В настоящее время на пенсии. Живет в деревне, занимается пчеловодством.


Мы одной крови

Может ли дикий зверь поверить своему заклятому врагу — человеку, если тот превратил его жизнь в ад? И как поведут себя оба, если станет понятно, что только вместе они смогут найти путь к спасению? Рассказ основан на реальных событиях, происшедших в 1974 году.

В сибирских деревнях принято навеличивать друг друга — называть по имени и отчеству. Забавно, когда так обращаются к пареньку лет семнадцати. Или того пуще — к опустившемуся селянину, развалившемуся на крыльце сельпо. Но, как говорится, из любого правила всегда есть исключения...

Федюня родился на юге Хабаровского края и никогда не задумывался о том, что можно куда-то уехать за лучшей долей. Так и жил в своей деревне, не бедной, даже развивающейся за счет добычи зверя да народившегося недавно лесного промысла, когда начали размашисто, начисто оголять ближние сопки. Техника уж не по одному бревешку тянула к поселку, а целыми охапками. Будто старалась быстрее извести тайгу, перемалывая гусеницами молодой подрост и нарушая все ключики да ручейки.

Федюня уже в школу бегал, когда леспромхоз открыли. Рос он не бедовым, и не тихоней, к соседям относился уважительно. А вот не дали ему отчества. Может, оттого что отца у парнишки никогда не было. Теперь уж четвертый десяток разменял, у самого двое пацанов поднимаются. Давно уже стали звать Федором. Да и ладно. Жить можно. Скандалов он ни с кем не водил, зла ни на кого не держал. Радовался жизни, мир узнавал с широко открытыми глазами.

Еще он с дедом грибы да ягоды таскал на сдачу государству, папоротник по весне собирал. Хороший заработок был. По три раза за день полные мешки пучками уложенного папоротника вытаскивал на заготовительный пункт. Денежки сразу платили. Радостно. А еще пуще радость была, когда мать, принимая от него вечером заработок, всплескивала руками, словно птица крыльями, и ну его обнимать да целовать.

— Работник ты мой! Золото ты мое! Как же ты быстро бегаешь, что столько заработал! Ба-тюш-ки!

Внутри становилось тепло и хотелось еще смотреть, как мамка пересчитывает деньги… Вот с тех пор и причислил себя Федька к промхозу, без которого и жить-то незнамо как. Особенно сроднился он с хозяйством, когда на каникулы зимние попал к дядьке на участок. Ходил там на лыжах, разводил костер, кипятил в котелке чай, учился обдирать белку — таежное счастье. Именно тогда проснулся в парне азарт к промыслу. Родился охотник.